1. Маленькая чорная книжка из детства
Осень и внезапно подкравшаяся вслед за ней зима были какими-то особо отвратительными. Просто мерзкими они были. И с этим ничего нельзя было поделать. Дождь лил не переставая по целым неделям. Постоянно мокрые ботинки, насморк и забытый дома зонтик делали жизнь окончательно невыносимой. Я всего несколько месяцев, как приехал в мокрую Прибалтику из теперь уже давно снежной Сибири и никак не мог привыкнуть к тому, что скоро Рождество, а на газонах зеленая трава. Эта трава меняя пугала.
Еще по школьному курсу биологии я помнил, что если траву зимой не прикрывает снеговой покров, то она может умереть от суровой зимней стужи. Прожив полжизни в селе, я прекрасно знал, что зима без снега – жди беды. Ведь это было не просто село в средней части России, или того лучше – на Кубани. Это было самое настоящее сибирское село и жили там самые настоящие сибиряки. Ну может не совсем такие чтобы настоящие. Если положить руку на сердце, то большинства из них оказались посреди тайги недавно. Причем, те, кто оказался при Сталине, считались едва ли не старожилами. А про тех, кто жил здесь несколько поколений ходили легенды.
Помню, как мы ребятишками бегали на берег Оби, чтобы покопаться в развалинах домов, первых жителей села. Это было на берегу. Берег был крутой и высокий, а в самом низу на границе почти отвесной стены и воды, стояли почерневшие от старости дома. Они наверное тогда еще кому-то принадлежали, но в них давно уже никто не жил. И, хотя до нас, там покопалось несколько поколений таких же, как мы, пацанов – там иногда попадались настоящие сокровища. В этих домах жили староверы и ссыльные немцы. Моим сокровищем оказался молитвенник, напечатанный готическим шрифтом, который нашел, впрочем не я, а мой друг. Он копался на чердаке и там ему попался молитвенник, который я выкупил за три пачки сигарет «Прима».
Нет, я сам еще не курил, но дома всегда хранились простые такие сигареты «Прима». Помните такие? Они были в красных пачках, без фильтра, из ужасного на самом деле табака. Воняли жутко, даже когда просто лежали где-то, например в кармане. А если кто-то начинал их курить, то все сразу понимали – человек курит не что-то там такое эдакое, а суровую мужскую «Приму». Были еще папиросы «Беломорканал», но их курили совсем уже героические люди, такие как отец моего школьного товарища Вовки. Этот самый отец работал капитаном катера, был, можно сказать, морским, или еще вернее, речным волком. И курил только «Беломор». Были еще мужики, что на лесоповале работали, они тоже «Беломор» курили. А те, что попроще – курили «Приму». Ну а совсем уж интеллигенция – «Родопи», это были такие болгарские сигареты с фильтром. Тоже омерзительные, как я это теперь понимаю, но страшно популярные. Но в моей семье никто не курил, хотя сигареты всегда держали в шкафу. Пачек 10-15. Иногда их доставали, чтобы угостить рабочих, которые перекрывали крышу, строили летнюю кухню, или делали еще какие мелкие работы. У них постоянно кончались сигареты, когда ко мне обращались с просьбой сбегать в магазин, у меня тут же оказывались невыученными очень важные уроки. И тогда мама открывала шкаф и доставала пачку сигарет, и давала ее мужикам. Но главная функция сигарет была куда более прозаической – они своим жутким запахом, практически вонью, прекрасно отпугивали платяную моль. Вот за эти самые сигареты я и выкупил у друга немецкий молитвенник.
У него была потертая черная обложка из какого-то такого материала, из которого сегодня делаюют обложки Moleskine. Тогда, разумеется, никаких Молескинов не было, а вот материал для обложки уже был. До сих пор не имею ни малейшего понятия, дорогой этот молитвенник был, или так – ширпотреб, что за 2 копейки продавали в кирхе. А черной обложке был выдавлен крест с завитушками. Крест был очень простой, когда я показал его родителям, мне сказали, что он «католический». Больше ничего ни они, ни я не знали о католичестве, также как и не понимали немецкого языка, особенно если он был написан готическим шрифтом. В школе мы немецкий учили. И родители мои учили. Но родители были послевоенным поколением, и к языку относились с предубеждением. А я был поколением разгильдяев и к изучению языка относился с известной долей пофигизма. Кульминацией развития этого немецколингвистического пофигизма стал визит в нашу школу офицера из ГДР. Это был совершенно русский человек, служивший в Германии по контракту. Как раз в это время войска начали выводить, он вернулся в Сибирь, вышел в оставку. И пришел к школу на День Знаний. А, как известно, в День Знаний в советских школах обязательно проходил Урок Мужества, или что-то в этом роде. На него приглашали ветеранов, и они рассказывали о боевой славе. К середине 80-х ветеранов уже всех выслушали, да и они начали умирать постепенно, вот и пригласили офицера из ГДР. И так получилось, что на этот урок пришла наша учительница немецкого языка. Наверное ей было интересно узнать что-то новое про ту страну, о которой она нам рассказывала на уроках языка этой самой страны. И даже пыталась учить с нами язык далекой Германии и сумрачных немцев. А может быть она думала, что таким образом она обратит наше внимание на свои уроки и мы начнем относиться к языку серьезнее. Я не знаю, что она там думала. Потому что вместо всех этих красивых вещей случился конфуз. По ходу урока она решила поговорить в этим офицером на немецком языке. И тут выяснилось, что она не понимала того языка, на котором говорил офицер из ГДР. А он практически не понимал наречия, на котором с ним изъяснялась наша «немка». Так я до сих пор и не знаю, какой-же язык мы изучали в действительности.
А еще у молитвенника были пожелтевшие и даже как будто немного обгоревшие страницы. Знаете как бывает у старых книг, когда края чуть более темные, чем сама страница, потрескавшиеся. И не знаешь – то ли от времени, то ли от перепадов температуры, то ли от огня. Молитвенник и правда оказался католический, там были молитвы Богородице и святым, изображение четок и описание, как правильно по ним молиться. Но у меня тогда, само собой, не было ни четок, ни веры, ни какого-бы то ни было желания молиться. Это был просто обычная старая книга, одно из тех мальчишеских сокровищ, которые мы храним в дальнем ящике своего письменного стола. Или не храним, а меняем на другие, еще более интересные сокровища, к примеру – дедушкины часы, которые были куплены сразу после войны и до сих пор идут на удивление всем, кто о них знает. Или даже на кассету певца Новикова, который хриплым голосом пел песни про «шумный балаган». Тогда это было очень модно. Почти так же модно, как какие-то 2-3 года спустя слушать кооперативные прозрачные синие пленочные пластинки с скрипучими записями «Ласкового мая». Или не два года, а меньше. Или больше… Не важно.
